11.01.2017
18:40

просмотров1704

Источник:
M24.ru

Разделы:
Читать

Рубрики:
Культура, Люди города

Метки:
Виктор Коган, Уильям Берроуз, книги, литература, переводчики, переводы

Распечатать

Виктор Коган: "Переводчик просто не должен быть равнодушным"

Сетевое издание m24.ru продолжает серию интервью с переводчиками. На этот раз нашим собеседником стал Виктор Коган – переводчик Уильяма Берроуза, Джека Керуака, Чарльза Буковски, Кристофера Бакли, Тома Вулфа и других. В интервью m24 Виктор Ильич рассказал о том, как Берроуз изменил его жизнь, что его привлекает в битниках и хотел бы он что-то поменять в своих переводах.

Фото предоставлено Виктором Коганом

– Расскажите, пожалуйста, как вы начали переводить, с чего все началось? Какой был ваш первый опыт перевода?

– Это, наверно, самый простой вопрос. Первую книгу я перевел на спор. Но учиться плавать пришлось, как водится, на самом глубоком месте: это был "Голый завтрак" Уильяма Берроуза. В "босоногом детстве" мама неожиданно столкнула меня с причала в пучину Азовского моря и несколько минут, пока я барахтался, борясь за выживание, спокойно слушала мои вопли о помощи. Когда же, как мне почудилось, я поплыл, она прыгнула в воду вслед за мной и наглядно доказала, что воды там по пояс. Как мы хохотали! И до сих пор я считаю, что без женщины, которая бросает тебя в холодную воду, мы, мужики, мало на что способны.

Переводя Берроуза, я тоже думал будто уже плыву, а на самом деле я поплыл совсем в другом смысле. И тут мне повстречалась женщина, которая принялась придираться к каждому слову. Ее звали Наталья Чемерис. Она печатала под мою диктовку на старой машинке, не оставляя без внимания ни единого моего неверного движения. Конечно, не Наташа научила меня писать по-русски, что наиболее важно для переводчика, но благодаря ей я стараюсь отвечать за каждое написанное слово. Помню удовольствие после прочтения очередного переделанного абзаца. Как мы хохотали!

"Завтрак" мне дали почитать летом 1984 года, и произошло это в силу ряда обстоятельств, которые вряд ли имеют отношение к творчеству (наркомания – тюрьма – опять наркомания). Не верьте тем баранам, которые утверждают, что в книге содержится пропаганда наркотиков. Переводя ее, я понял, что пора соскакивать. В ней содержится поэзия, которая помогает выжить.

– Переводили на спор – то есть просто для себя или для кого-то из окружения, да? Когда вы начали переводить профессионально, для публикации? И на каком произведения произошел этот переход от перевода для себя или друзей до перевода для издательств?

– Благодаря друзьям мои первые переводы попали к читателям в виде переплетенных ксерокопий. На большее я и не рассчитывал, полагая, что такие книжки как "Голый завтрак" будут изданы у нас не раньше, чем лет через сто пятьдесят. Но иногда время "икает" и перескакивает через несколько строк, "как сломанная пишущая машинка".

Вскоре в журнале "Юность" было опубликовано интервью с Сергеем Хреновым, издававшим в Питере журнал "Предлог", целиком посвященный переводам разнообразных умных текстов. Я тут же решил рвануть в Ленинград, взяв с собой копию "Завтрака" – довольно увесистый кирпич. Со мной согласился поехать Женя Соминский, ныне знаменитый писатель, который тогда поспособствовал появлению моих переводов в самиздате. Найти Хренова мне помог мой ленинградский друг, художник Сережа Ковалев. Когда я немного отдышался в Москве после бурной сцены знакомства, растянувшейся на несколько дней, Сергей прислал мне открытку: "Надо печатать". Кроме того, он просил привезти все мои тексты. Снова Питер, снова бурная встреча, визит к Вадиму Назарову в издательство "Северо-Запад", еще одна поездка в Питер с новым экземпляром Керуака (старый сгорел во время пожара в издательстве, остальные тексты почему-то не пострадали). Потом Серега Хренов привез мне гонорар – поллимона тогдашних фантиков, целый чемодан денег, и мы отметили мой переход в профессионалы. Через некоторое время меня нашел Александр Шаталов, главный редактор издательства "Глагол", заинтересовавшийся романом Берроуза. Короче говоря, так и было издано все, что я на тот момент перевел.

Уильям Сьюард Берроуз. Фото: Zuma/ТАСС

– В одном интервью вы говорили, что перевод Берроуза практически невозможен. Расскажите поподробнее, почему вы так считаете, в чем сложность перевода таких текстов. И сталкивались ли вы еще с такими авторами, перевод которых на русский язык невозможен?

– К сожалению, не помню, когда я это утверждал. Думаю, я не имел в виду "Завтрак", который вполне переводим. Как сказал один писатель, который прочел первый, отнюдь не совершенный, вариант перевода, текст ослепляет, как яркое солнце, но не понятно, как это сделано, и главное – зачем. С тех пор я пытаюсь приблизиться к оригинальному тексту, и, по-моему, мне это удается. Пока что лучший вариант – издание в оранжевой серии АСТ.

Возможно, я имел в виду тексты Берроуза, созданные методом cut-up, то есть "нарезкой". Здесь действительно существуют некоторые трудности с переводом на русский язык с его падежами и прочими отличиями от англо-американского. Именно это и есть главная трудность. Вторая – типичное постмодернистское цитирование без кавычек. Но и это преодолимо. With a little help from my friends.

И все-таки мне кажется, что можно перевести все что угодно. Конечно, есть "Поминки по Финнегану", переводу которых можно посвятить всю жизнь, а то и не одну. Надеюсь, кто-нибудь (не я) когда-нибудь на это решится.

– Есть ли такие писатели в русской литературе, которых нельзя перевести? Например, есть мнение, что невозможно перевести Платонова. Из-за реалий и особой лексики.

– Именно при чтении Андрея Платонова в голову приходит мысль о его непереводимости на любой другой язык. Думал и я об этом, давным-давно. Я считаю Платонова гением, и, будь я негром преклонных годов, несомненно, взялся бы за перевод его шедевров. Не представляю, как это могло бы получиться. Скорее всего, после моей смерти жена прервала бы ненадолго танец живота и издала книгу переводов гениального русского писателя под своей фамилией.

– Когда вы стали заниматься переводом профессионально, пытались использовать опыт предшественников? Я имею ввиду, изучали литературу о переводе, книжки Норы Галь, Чуковского и так далее. И насколько, по вашему мнению, переводчику необходимо соответствующее образование? Или здесь важен, прежде всего, слух к тексту, который за счет обучения не приобретается?

– Как был, так и остаюсь абсолютным неучем. По нелепой случайности я окончил Горный институт, но не доверил бы себе проектирование ни одного подземного сооружения, особенно – бомбоубежища. Впрочем, из Литературного института вышли многие прекрасные литераторы. Говорят, там учат даже поэзии. Можно без комментариев?

Книжек Норы Галь (прочел позже) и Чуковского (так и не достал) у меня не было. Изучал Федорова, любой переводной текст в книжках и толстых журналах начинал читать с примечаний, и постепенно примерно на 0,1 процента понял, что такое перевод. Образование, конечно, необходимо. Благодаря ему есть возможность поплыть не барахтаясь. Но должно быть что-то еще. Не знаю, как это называется.

– Вы начинали переводить еще в 80-е годы, как вы тогда доставали книжки на английском?

– В 70-е на ул. Горького был магазин "Академкнига". За прилавком в букинистическом отделе книг на иностранных языках стоял замечательный Ян Яныч, невысокий старичок с аккуратной бородкой, которого знала вся Москва, читавшая не только по-русски. Туда я заходил частенько. Кроме того, книжки мне привозили знакомые, бывавшие за кордоном. Способов проникать сквозь "железную занавеску" было множество. Меломаны не дадут соврать. Помню, как я стоял в "Академкниге" за спиной у мужика, который листал "Кислотный тест" Тома Вулфа. "Положи на место", – твердил я шепотом. Он брезгливо закрыл книжку, положил на прилавок и ушел. Шедевр достался мне, а перевод был потом несколько раз переиздан.

– С чем связан ваш интерес к битникам? Вам нравилась именно литература или, допустим, сама эта культура?

– Особого интереса к битникам не было и нет по сей день. Конечно, я не собираюсь уподобляться Агате Кристи, написавшей в одном из последних романов: что за странные времена – то битники, то битлы (цитата неточная). Однако даже переводя Берроуза, я еще почти ничего не знал об этих людях. К тому же я не понимаю, как можно любить группу людей. Возможно, виной тому моя аллергия на коллективы. Что меня привлекает в некоторых представителях бит-поколения – это прекрасные тексты, единственное, что, по-моему, должно волновать переводчика. Что же до культуры, то таковой как чего-то единого у битников, по-моему, не было. Это абсолютно разные люди, каждый из которых внес свой особый вклад в мировую культуру. И далеко не все они смогли пережить хипповую революцию 60-х.

– А не замечали, когда интерес к писателям бит-поколения здесь, в России, появился?

– Судя по количеству переизданий романов Керуака и Берроуза, интерес к битникам, конечно, есть, но появился он постепенно, и я не могу сказать, когда именно. Знай я точную дату, то непременно стал бы этот день отмечать.

– Насколько сложно для вас было переводить Керуака? Ведь в какой-то момент у него проза превращается практически в поэзию. Это усложняло работу?

– Я перевел одну книгу Керуака, и это была очень сложная работа, как, впрочем, и любой перевод хорошего текста. Порой я неделями не мог дописать абзац. Да, там много поэтических мест, а я слишком люблю поэзию, чтобы бездумно браться за ее перевод. По-моему, сложнее всего переводить текст, который на первый взгляд кажется простым. "В дороге" – это не просто рассказ о нескольких путешествиях по дорогам Северной и Центральной Америки, это еще и восторг героев, которые с бешеной скоростью мчатся неведомо куда в надежде, что в конце пути их ждет "жемчужина". И печаль от того, что ничего кроме разочарования их там не ждет. В то время у меня был друг, который, казалось, подобно Дину Мориарти, родился за рулем. Я читал ему главу за главой, и мы строили безумные несбыточные планы когда-нибудь отправиться в путь. Если он вел машину, я тоже, как и Сал Парадайз, не испытывал страха – даже в тот раз, когда мы поехали на его стареньком "Форде" за водкой и врезались в столб. Как мы хохотали! Короче, тогда я насквозь пропитался поэзией Керуака, и это помогло мне добраться до печального конца пути.

Неопубликованная рукопись Джека Керуака. Фото: AP/Mary Altaffer

– Переводить поэзию не хотели? Эта работа отличается от перевода прозы?

– Я очень люблю переводить прозу, которая проникнута поэзией, при этом мне кажется, что эта поэзия идет от головы, от сознания, в отличие от стихотворений, идущих от души, от эмоций. Для перевода таких стихов (необязательно написанных в рифму и в столбик), наверное, нужно быть поэтом. Нужно каким-то образом ухватить тот миг, когда произошел выплеск невероятной энергии, воплотившийся в прекрасные строки. Проще говоря, нужно понять, какая муха укусила поэта и испытать те же чувства, что и поэт в момент того давнего укуса. На мой взгляд, это вряд ли возможно.

– Какие-то из своих переводов вы бы хотели иметь возможность переделать или доделать? Может быть, когда-то на них не хватило времени из-за требований издателей или не хватило жизненного опыта?

– Я хотел бы отредактировать многие из своих переводов. В "доинтернетовскую" эпоху мне приходилось подолгу сидеть в Библиотеке иностранной литературы. Листая книгу за книгой, я узнавал то, что нынче можно узнать при помощи пары "кликов". И все же многие реалии, знакомые, например, каждому американцу, до сих пор остаются тайной. Да, я хотел бы многое отредактировать. ЕБЖ (если буду жив – прим. ред.) – по выражению, если не ошибаюсь, Льва Толстого. И дело не только в реалиях. Сейчас видно, что кое-где я попросту не попадал в такт. Знаю, что переводчики обычно отказываются возвращаться к старым текстам, полагая, что это бесконечный процесс. Но стремление к совершенству неистребимо, как и стремление заполучить в конечном счете "жемчужину".

– В последнее время стало появляться новых переводов классики. Как вы к этому относитесь и насколько это оправдано – перепереводить классические произведения? Вы бы взялись за это?

– К новым переводам старых текстов отношусь нормально, особенно тех, над которыми в свое время потрудилась цензура. Нужно лишь учитывать то, в какую эпоху было создано произведение, и избегать анахронизмов. О том, чтобы заняться перепереводами, я пока не думал и потому мне нелегко полностью ответить на этот вопрос. Возможно, дело в том, что я с уважением отношусь к работе других переводчиков.

– Насколько, по вашему мнению, переводчик должен быть близок автору по духу? Влияет ли здесь обычный, какой-то житейский опыт? То есть, в 30 лет ты переведешь эту книгу так, а в 50 уже по-другому.

– Я не настолько самонадеян, чтобы говорить, каким должен быть переводчик. Возможно, он просто не должен быть равнодушным. Жизненный опыт, конечно, имеет огромное значение. Переводчик ставит пьесу согласно рекомендациям автора, и он же играет в ней все роли. При этом лучше всего эта пьеса читается/смотрится, если переводчик с его жизненным опытом остается незаметным, и читатель/зритель получает возможность непосредственного общения с автором. Проще говоря, не выпячивайся (что не всегда удается), и к тебе потянутся. Что до возраста, то в старости, конечно, одолевает некоторая леность ума, пропадает кураж, но мастерство не пропьешь. Едва ли какой-либо вменяемый литератор захочет переделать работу, выполненную во времена пылкой юности. Если, конечно, не желает заменить ранние ляпы на поздние грубые ошибки.

– Вы говорите, что переводчик не должен быть равнодушен. А для себя вы какие критерии ставите в этом случае? Книга обязательно должна нравиться и переводить то, что не симпатично, не стоит?

– Обычно я отказываюсь переводить книги, которые меня "не цепляют". Впрочем, это лишь моя личная позиция, к тому же я имею возможность выбирать. А многие прекрасные переводчики вынуждены браться за любую работу. Это печально.

– А были или, может быть, есть книги, которые вы очень хотели перевести, но, в итоге, не сложилось? И если да, то почему?

– На этот вопрос мне ответить нечего. По-моему, я перевел все, что хотел. Хотя нет, помнится, у меня был сборник лауреатов премии Хьюго с прекрасным рассказом Харлана Эллисона "Winnegan’s Fake". Очень хотелось его перевести, я даже название придумал: "Обманки по Виннегану", но книжку украли. Надеюсь, еще появится текст, который "зацепит" и на некоторое время составит мне компанию.

– Вы переводили и английских, и американских писателей. Насколько сильны отличия "английского" английского и "американского" английского?

– Я не филолог, и профессионально ответить на этот вопрос не смогу. Замечу только, что в эпоху глобализации (начавшуюся гораздо раньше возникновения термина) происходит взаимопроникновение языков. Разумеется, в каждом из английских языков сохраняются специфические слова и выражения, но главное – то, что люди, живущие по разные стороны от "лужи", больше не разобщены и прекрасно понимают друг друга.

– Если еще говорить про язык, только уже про русский. Насколько для вас, как для переводчика, изменился русский язык за последние 25-30 лет? Произошло ведь такое резкое "вторжение" других реалий, что естественно отражается на языке.

– За последние десятилетия русский язык, конечно, изменился, но оценить эти изменения я не могу. Да, в жизни и языке появились новые реалии, но, сознавая это, необходимо учитывать, что Россия – это еще и глухая провинция, а не только три-четыре мегаполиса, в которых якобы сосредоточена вся культурная жизнь. Что же касается перевода, то тут необходимо воздерживаться от анахронизмов, нужно переводить языком, соответствующим эпохе создания оригинального текста и избегать современных словечек. А это не так уж легко.

– Не могу не задать этот вопрос. Как вы отнеслись к тому, что Нобелевскую премию по литературе получил Боб Дилан? То, что он делает, можно действительно назвать литературой?

– Я очень рад, что Премию получил Боб Дилан. Нобелевский комитет как-то связал это решение с американской песенной традицией. Согласен, традиция эта жива во многом благодаря новому нобелиату. Литература ли это? Еще какая! Проверяется перенесением текстов на бумагу. Это прекрасная поэзия.

– То, что в последние два года Нобелевскую премию получили Алексиевич и Дилан, говорит о том, что шведская академия отмечает какие-то изменения в таком понятии как литература, расширяя таким образом его понимание?

– Мне трудно судить о том, какие изменения происходят в Шведской академии. Возможно, я начну разбираться в этом вопросе, когда Нобелевскую премию дадут мне. И все же думаю, что в ближайшее время Премия будет присуждаться талантливым представителям вполне традиционной литературы (если таковые найдутся).

Даниил Адамов

Все новости Москвы. Подписывайтесь на наш Telegram!

Обратная связь закрыть

Если вы хотите поделиться информацией с другими посетителями — регистрируйтесь и обсуждайте новости в нашей социальной сети!

Если вы хотите пожаловаться на то, что мы неправильно склоняем географические названия, прочтите, пожалуйста, этот текст.

Форма обратной связи

Отправить

Ошибка на сайте закрыть

Форма Отправки ошибки на сайте

Отправить

Информация о мероприятии закрыть

Мероприятия закрыть