Скульптор Георгий Франгулян: "Страх толкает нас на самые подлые поступки"

На проспекте Сахарова идет установка Памятника жертвам политических репрессий. Корреспондент m24.ru Екатерина Кинякина поговорила с автором проекта, скульптором Георгием Франгуляном о том, почему это было важно сделать именно здесь и именно сейчас.

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

– В чем заключается концепция памятника?

– На проект Памятника был объявлен конкурс. Именно на это место. А место очень непростое и вызвало довольно много споров в архитектурной среде. Но – таково было задание. Всем выдали одинаковый комплект документов, и все мы работали на эту площадь, учитывая специфику расположения, масштабную и тематическую. Мне лично с самого начала место понравилось, потому что репрессии были в каждом дворе и на каждой улице. И в этом есть второй очень глубинный смысл – это коснулось всех нас. И чем сложнее ситуация градостроительная, тем интереснее и нестандартнее, как правило, рождается идея.

По моему глубокому убеждению горе – оно горизонтальное. Хотя очень много проектов были именно с вертикальной ориентацией, я считаю, что вертикаль – это не горе. А вот убитый, лежащий, земля, преклонение перед умершим, оплакивание – это все горизонтально. Кроме всего прочего – пластическое и градостроительное решение. Проспект Сахарова идет от трех вокзалов: там стоит три жутких полукруглых здания. И надо было перешагнуть через садовое кольцо, чтобы соединить проспект в единое пространство. Это совсем другой масштаб, но кто чувствует пластически пространство, тот поймет. Проспект Сахарова получил таким образом пластическое продолжение. Он был обрезан Садовым кольцом, а теперь – воссоединился с той частью, где стоит здание Ле Корбюзье. Для понимающих людей – это сделано очень грамотно. Архитектором проекта был мой сын Андрей Франгулян. Единственный человек, который понимает мой замысел, которому я мог доверить эту работу.

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

В эмоциональном смысле здесь тоже будет много пластических приемов: пока то, что вы видите – это лишь часть комплекса. Будет мощение из черного камня, привезенного из Карелии, где тоже были лагеря. Но я выбирал их в первую очередь из-за красоты и цвета породы. По кругу встанут менгиры – это были первые изображения человека. Они одухотворят это пространство. И еще будет девять столбов света в ночное время и две скрижали, на которых будет написано одно слово – "Помни" на 22 языках. Это слово мне подобрал фотограф Юрий Рост.

Сама скульптура – это скорее души ушедших, вычеркнутые из жизни фигуры. Они не портретные, это просто состояние ужаса и депрессии. А через просветы в форме человеческих фигур каждый сможет пройти или постоять в них и почувствовать свою принадлежность к истории, к этому вселенскому горю. Когда закончится монтаж, будет сделана патинировка. Именно так должна работать скульптура и архитектура – не только сюжетом, но и фактурой материала. На уровне тактильных ощущений.

– Вы видели конкурсные работы других авторов? Что-то привлекло ваше внимание?

– Конкурс был огромный. Я два дня изучал работы других участников, но ни одна мне не понравилась. Не сочтите за нескромность, но я считаю свою работу наиболее подходящей. Многие работы были просто не продуманы: треть работ была с крестом – они себя вырубили только этим. Еще треть была украдена из журналов или создана на ассоциациях с существующими памятниками. Кажется, их авторы думали, что оригиналы никто не видел и не знает. Оставалось небольшое количество, из которых и пришлось выбирать. Такая вещь не должна иметь аналогов или какой-то определенной принадлежности к Москве – это горе вселенное. Оно имеет мировое значение, оно никуда не уходит, потому что мы с вами – тоже жертвы этих репрессий. Мы бы были совершенно другими людьми, не будь их. Не знаю какими, но точно другими.

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

– Вы говорили, что много споров было в связи с архитектурным ландшафтом...

– Здание за памятником – символ власти и неповоротливости. Оно стало частью комплекса. В ночное время надпись "СОГАЗ" светится неоном, и я надеюсь, что ее уберут, потому что у нас тонко продуманное освещение, специально подобранные светильники на каждый кусочек. Хотя знаете, это может быть воспринято как прожектора с вышек в концлагерях.

– Проспект Сахарова играет довольно большую общественно-политическую роль в современной истории России. Для вас это было важно?

– Знаете, если человек живет вне социума, вне жизни страны, то он отстает. Художник не имеет на это права. Я не занимаюсь политикой и не люблю этого, но я не имею права не понимать, где я нахожусь. Если ты теряешь чувство современности, то оказываешься вне социума, и ты уже никому не нужен. Важно, как ты выразишь свое отношение, глубину своих чувств. Другое дело – каждый может увидеть свое количество смысловых комбинаций. Все будет зависеть от уровня развития и проникновения.

Идея памятника давнишняя. Еще Хрущев хотел его поставить. Но только пять лет назад это было конкретизировано, чему я очень рад. Сейчас, вы знаете, многие пытаются представить историю, словно это была вовсе не трагедия, и большой процент населения пытается как-то оправдать действия власти.

– Вы были первым скульптором в СССР, у которого появилась своя литейная мастерская. В те времена реально было работать без заказа и как-то реализовывать свои работы?

— Их покупали... покупали. В 90-е был настоящий гон за произведениями искусства. Наши банки стали собирать целые коллекции произведений искусства, потом разорялись и распродавали их за бесценок. Мне удалось купить свою мраморную скульптуру на распродаже. То есть в те времена, 25 лет назад, она была продана за 28 тысяч долларов, а купил я ее за 500 долларов. Там были настоящие шедевры! И я купил еще несколько живописных работ. Потом оказалось, что все остальные работы купил грузчик, который работал там же в банке и через неделю уволился. Всю коллекцию банка тысяч за пять можно было купить!

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

– Сейчас все искусство переходит в новые медиа-форматы. Монументальная живопись и скульптура оказываются вымирающими видами творчества. Как вы относитесь к таким переменам?

– Я об этом не думаю. Я переживаю за резкое падение профессионализма и это связано именно с тем, о чем вы говорите. Потому что сейчас каждый может делать искусство в любом месте. К сожалению, уровень образования резко упал, и то, что я вижу сейчас, меня очень расстраивает. Ведь монументальная скульптура – очень глубокое искусство, одно из самых серьезных. Тут надо владеть и архитектурой, и пространственным мышлением, и философским подходом к задачам, которые стоят и фундаментальными законами развития формы. Это очень сложная профессия, и я практически не вижу людей, которые в состоянии это делать. Вообще я сейчас заканчиваю съемки фильма о том, что такое скульптура.

– А есть сейчас вообще мастера с большой буквы "М"? Или сложно десяток назвать сходу?

– О, ну это вы замахнулись – десяток! Этого более чем достаточно для всей Европы!

– Вы поставили большое количество памятников важнейшим людям истории за последние 100 лет. Они делались по вашей инициативе или это были заказы? И есть ли какие-то планы в ближайшее время дополнить этот список?

– Я всегда старался уходить от политики, потому что история показывает, что все это очень недолговечно. Окуджава – это был конкурс, Шостаковича я поставил по своей инициативе, согласовав проект со Спиваковым и Музыкальным фондом Чайковского. Бродского я целиком и полностью сделал сам и подарил городу. На памятник Хачатуряну был конкурс в Ереване, и я его выиграл, а потом делал его здесь – это был подарок Армении Москве. "Ладью Данте" в Венеции я тоже делал сам. Надгробие Ельцину – это был заказ, разумеется. После уже сделал памятник для Екатеринбурга. Тогда Ельцин Центра еще не было и место для памятника выбирал я сам. А про будущее я пока говорить не буду. Чтоб не сглазить. Пока доделаем это.

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

– А "Белый город"? Для китчевой в скульптурном плане Москвы – это совершенно уникальная работа.

– Это был единственно возможный способ обыграть пространство. Здания вокруг построил бизнесмен и меценат Борис Минц (создатель музея русского импрессионизма – прим. ред.). У меня с ним хорошие отношения, и я ему говорю: "Замечательные здания, но они не очень уживаются со старой Москвой вокруг, это какое-то вторжение, инородный кусок. Давайте я предложу идею и поженю масштабы архитектуры и человека?" Он думал, думал и говорит: "А надо?" Я ответил: "Очень надо". И он мне доверил это.

– Почему в городскую среду Москвы не пытаются внедрить работы молодых скульпторов и художников?

– Москву украшают сверх меры – вы же сами видите. Но все это говорит о плохом вкусе, к сожалению. И все это сильно отстает от мирового процесса. Как можно поставить 90 памятников за год?! Я вообще за разнообразие: если художник хороший, то какая разница в какой стилистике он работает или из какого материала делает?

– Как вам удалось обойти стороной все эти скользкие моменты с памятником князю Владимиру?

– Ну никто же с пулеметом над вами не стоит, чтобы вы вылепили кого-то. Но если ты подписал – неси ответственность. Проблема в том, что Салават Щербаков проектировал этот памятник для другого места, а правильно подобрать место для памятника – это тоже большая, тонкая работа. Так что это, скорее, вина нашего архитектурного сообщества. У нас много таких ошибок в городе. Помните, когда в 90-е подняли Манежную площадь? Что это была изначально за площадь? Иверская улица спускалась вниз, и это была самая низкая точка, с которой был взлет на Красную площадь и Кремль вырастал над ней во всей красе. Что они сделали? Они положили этот "чемодан", перекрывший Кремль, не подумав о том, что это градостроительное преступление. Все-таки старался Фьораванти, продумывал видовые моменты.

На самом деле, меня не интересует эта тема. Я сам не хотел заниматься этим памятником, но если подумать – существует первое изображение Владимира, как его печатали на монетах. Известно, что он не носил бороду и вообще у него был другой типаж внешности. Но ведь каждый художник может сделать какую-то метафору. Можно поставить простой крест и сказать, что это памятник Владимиру.

Фото: m24.ru/Владимир Яроцкий

– Памятник жертвам репрессии во многом тематически перекликается с памятниками жертвам Холокоста. Вы как-то пытались связать эти темы?

- Я не копался в этой теме – у меня свои эмоции превалируют. Но знаете, не было бы геноцида армян – не было бы Холокоста. Там проглотили – и здесь тоже. Об этом сейчас много говорят. Меня волнует сам факт истребления человеком мирного человека. Что это такое? Я даже не беру военное время!

– Мы говорим с вами, и нам кажется, что мы бы никогда не пошли расстреливать мирных людей. Что должно сработать в голове, чтобы сподвигнуть нормального человека на это?

– Я думаю, это страх. Чувство страха быть убитым самому. Те, кто стреляли, думали, что сами смогут уйти от этого. Страх – жуткое чувство. Он притупился, но никуда не ушел. И мне бы хотелось, чтобы новые поколения были свободны от этого. Страх толкает нас на самые подлые поступки. И он очень легко внедряем.

Екатерина Кинякина, Владимир Яроцкий

Программа реновации жилья
"Моя улица": всё о программе благоустройства столичных улиц — в специальном проекте M24.ru

Обратная связь закрыть

Если вы хотите поделиться информацией с другими посетителями — регистрируйтесь и обсуждайте новости в нашей социальной сети!

Если вы хотите пожаловаться на то, что мы неправильно склоняем географические названия, прочтите, пожалуйста, этот текст.

Форма обратной связи

Отправить

Ошибка на сайте закрыть

Форма Отправки ошибки на сайте

Отправить

Информация о мероприятии закрыть

Мероприятия закрыть